Аналитическое агентство «ЗОВ»
15 декабря, пятница, 00:00
 
Горячие новости:

Антиюбилей Утесова (отрывок из книги Бориса Покровского и Александра Ширвиндта «Былое без дум»)

29 сентября 2014 г., понедельник
В тот самый вечер ...
В тот самый вечер ...

Иосиф Леонидович Прут, которого люди разного возраста вовсе не из амикошонства зовут Оня Прутик, любит повторять, что из всех форм деятельности только общественная работа почему-то материально не поощряется, хотя именно ей отдаются лучшие силы и помыслы.

Говорю об этом потому, что юный Ширвиндт вполне мог бы расписаться под этими словами. Господи, на скольких юбилеях он выступал, в скольких вечерах актерской самодеятельности принимал участие! Но... крови и нервов при этом он попортил изрядно, особенно близким.

На следующий день после антиюбилея Плятта состоялось заседание Совета Дома актера. В него входили самые известные актеры, режиссеры, критики, близкие к Дому. Эскин собирал нас не так уж часто, всего пару раз в году, чтобы напомнить о днях прожитых, а главное — подумать о будущем. Обычно заседания эти устраивались в гостиной, между репетициями и спектаклями, за чашкой чая. Все приходили с удовольствием, ибо помимо любви к Дому и Эскину постоянно испытывали потребность в общении друг с другом.

У входа меня встретил Леонид Осипович Утесов, поздравил, расцеловал за Плятта и сказал буквально следующее: «Я понимаю, дать мне это, — он выразительно указал на грудь, намекая на Звезду Героя, о которой мечтал, как ребенок, вы не можете. Но сделать старику приятное под занавес и устроить антиюбилей вполне в ваших силах». Тут же подошел Эскин и заявил, что еще вчера подумал о том же. А раз Леонид Осипович сам изъявил желание, мы сделаем это немедленно. Так что моего согласия фактически и не требовалось.

Я очень любил Утесова. Но, честно признаюсь, мне и в голову не пришло бы устраивать его антиюбилей. Для этого нужны как минимум три обстоятельства: всеобщая любовь, знание предмета и способность героя отнестись к самому себе иронически. Наличие первых двух не вызывало никаких сомнений. А вот третье нуждалось в прояснении.

Да, Леонид Осипович — настоящий одессит. Он любит шутку, юмор, умеет разыграть анекдот — все верно. Но далеко не каждый, даже самый остроумный человек готов посмеяться на самим собой. Тем не менее, отступать было некуда, и я стал мучительно думать прежде всего о форме будущего спектакля. Повторять ход с выпуском кинопанорамы, который был использован на антиюбилее Плятта, бессмысленно.

Помогло мне чтение книги Утесова «Спасибо, сердце!». Ну, конечно же, антиюбилей лучше всего устроить в знаменитом когда-то «Музыкальном магазине», пригласив туда в качестве директора... Остапа Бендера. На эту роль я сразу же выбрал Ширвиндта и без особого труда заручился его принципиальным согласием. Теперь дело было за малым: придумать номера, договориться с исполнителями и, конечно же, определить дату.

Антиюбилей Утесова назначили на 12 мая 1980 года. Но твердо договорились все держать в строжайшей тайне, дабы избежать столпотворения. Ни в календаре, ни в сводной афише — ни слова. Оставались считанные дни, пора уже было рассылать приглашения. Вдруг звонит Эскин и просит немедленно прибыть к нему.

— В чем дело?

— Это не телефонный разговор, — голосом висельника отвечает Александр Моисеевич.

К моему приходу в кабинете Эскина уже находился Зиновий Ефимович Гердт, один из участников нашей затеи. Дверь немедленно закрывается, телефоны отключаются.

— Ко мне только что приходили «оттуда», — тоном заговорщика сообщает нам Эскин и выразительно показывает на потолок.

— От Царева? — наивно спрашиваю я.

— Если бы!.. Приходили из той организации, с которой не дай Бог никому иметь дело. И просили триста лучших мест для самых-самых, с детьми, женами и внуками.

— Кто же их уведомил? — допытывался я.

Но Эскин и Гердт многозначительно переглянулись, и я осознал всю нелепость собственного вопроса...

Что же делать? Триста мест — это почти весь зал. Куда девать актеров, не говоря уже о самом Утесове? И кто вообще станет смеяться при таком составе зрителей? Недолго думая, мы единодушно приходим к выводу отменить антиюбилей. Но как объявить об этом старику?

И тут мы придумываем следующую версию: с завтрашнего дня в связи с предстоящими летними Олимпийскими играми въезд в Москву строго ограничивается, что соответствует действительности. А в антиюбилее якобы задействованы представители почти всех городов страны, включая, разумеется, и город-герой Одессу. Учитывая все вышеизложенное, антиюбилейная комиссия в лице Гердта, Эскина и меня предлагает перенести вечер на другое, более благоприятное для съезда гостей время. Всю эту абракадабру Эскин и Гердт поручили произнести мне, руководствуясь принципом: кто заварил кашу, тот пусть и расхлебывает.

Утесов выслушал мой лепет так, будто я говорил о деле, которое его совершенно не касается. Последнее обстоятельство особо меня насторожило, и, как выяснилось вскоре, не зря. Улучив момент, когда мы остались наедине, Утесов спросил в лоб:

— Так кто же запретил мой антиюбилей? Брежнев? Суслов? Демичев? Гришин?..

— Что вы, что вы!!! Они-то тут при чем?!

— А кто же при чем?

— Ну, мы же вам рассказали...

— Мальчик мой, знаете, что делали с такими врунами у нас на Привозе?

На мое счастье, именно в этот момент вернулся Эскин, и Утесов сменил пластинку. По дороге домой я, конечно, рассказал обо всем Александру Моисеевичу. Но он был уверен в том, что Леонид Осипович просто захотел меня прощупать...

Тридцать первого декабря 1980 года раздается звонок:

— С вами говорят из консульства Одессы. Ответьте, пожалуйста, господину консулу, — слышу в трубке голос Диты Утесовой.

— Господин Поюровский?

— Так точно!

— Скажите, почему вы такой брехун?

— Брехун?

— Вы не понимаете по-одесски?

— Понимаю, понимаю!..

— Так где же мой антиюбилей? Или вы решили дотянуть дело до следующей Олимпиады?

— Что вы, что вы! Мы готовимся вовсю, просто не хотим вас беспокоить.

— Беспокоить?! Дита, Дита, ты слышишь, детка, оказывается, они просто не хотят меня беспокоить! И когда же состоится вечер, если, конечно, это не государственная тайна?

— В марте, — почему-то соврал я. — Но точную дату назвать не могу: Александр Моисеевич не велит никому говорить.

Кладу трубку и понимаю, что «замотать» антиюбилей Утесова нам не удастся...

Снова сотни звонков. На этот раз вечер назначен на 24 марта 1981 года, вскоре после завершения XXVI партийного съезда. Ровно за неделю до назначенного дня, как в плохом сценарии, история повторяется: снова нужно отдать триста билетов, и я чувствую, что вместо праздника начинаю готовить две панихиды — по Эскину и по Утесову. А всему виной мое преступное легкомыслие.

И тут меня осенило: почему бы не перенести антиюбилей в другое, более вместительное помещение? Например, в ЦДРИ. Пусть у них обрывают телефоны, разбивают окна и двери. Тем более что места у них в зале ненумерованные. И организовать охрану «гостей» невозможно. Но предложить подобное Эскину, зная его ревнивое отношение к ЦДРИ, просто безумие. Поэтому я обращаюсь к Утесову, объясняю честно все как есть и прошу незамедлительно переговорить с Эскиным, который к этому моменту находится в своем кабинете в предынфарктном состоянии. Утесов звонит Эскину, и тот впервые в жизни позволяет себе говорить со своим кумиром не так, как обычно:

— В ЦДРИ? — Пауза. — Пожалуйста, можете переносить куда хотите, но без меня. Я и не думал обижаться. Вы уж сами как-нибудь вместе с вашим Поюровским договаривайтесь с ЦДРИ, я туда не пойду.

Через полчаса Утесов приехал в Дом актера, забрал Эскина и меня, и мы отправились в ЦДРИ. Это было 17 марта, в полдень. Встретили нас там прекрасно: Утесов успел по телефону обо всем предупредить дирекцию. Договорились о деталях, а сами помчались назад в Дом актера, чтобы срочно изготовить вкладыш в билет с извещением о том, что в связи с большим наплывом публики вечер переносится с улицы Горького на Пушечную. Ведь до антиюбилея оставалась одна неделя! Хорошо еще, что все это происходило до перестройки: письмо по Москве шло тогда не более двух-трех дней.

Поздно ночью меня поджидал новый удар. Ширвиндт сообщил, что уезжает в Ереван на съемки и принять участие в антиюбилее не сможет. Все мои слова не имели никакого успеха: нет, нет и нет!

— Да ты сам прекрасно все проведешь! В конце концов, Остапа Бендера может сыграть любой, лишь бы была морская фуражка!

Жду с нетерпением рассвета, чтобы поделиться своей бедой с Леонидом Осиповичем.

— Я сейчас сам переговорю с этим негодяем, не расстраивайтесь!

Через десять-пятнадцать минут звонок:

— Он уже ускакал куда-то. Но я сказал пару теплых слов о сыне его маме Раисе Самойловне — она замечательный человек и мой большой друг. Так что наберитесь терпения, все будет хорошо.

Только я положил трубку, снова звонок. На этот раз звонит Раиса Самойловна:

— Боря, голубчик, что же вы натворили? Мне звонил Ледя, предлагает Шуре какой-то баснословный гонорар. Разве мой сын когда-нибудь брал деньги в Доме актера, тем более от Утесова?! Шура неудачно пошутил, а вы сразу жаловаться! Вот он придет обедать, я все ему расскажу. А вы спокойно продолжайте делать свое дело и ни о чем не думайте.

Вечером звонит Шура:

— Ну этого я тебе, старый сексот, никогда не прощу! Нет, вечер я, конечно, проведу. Но ты запомни: впредь мы с тобой незнакомы. Понял? — и повесил трубку.

Двадцать четвертого марта я приехал в ЦДРИ в 15 часов, чтобы оформить сцену, проверить радио, свет, кино. Работа спорилась, все службы действовали слаженно: вместе с сотрудниками ЦДРИ трудились и наши, из Дома актера.

Самое сложное — начало. На закрытый занавес пускался фильм «Веселые ребята», первая часть: пастух с песней гонит стадо. Как только основной занавес раскрывался, немедленно шел второй, за которым прятался экран. На сцене, в полной темноте, играл оркестр — на расческах, губных гармошках, бутылках и обыкновенных тарелках — в составе... Правления Союза композиторов СССР плюс единственный профессионал у рояля — концертмейстер утесовского оркестра Леонид Кауфман. С последним куплетом в луче света появлялся сам виновник торжества. Он был в той же самой шляпе и с тем же кнутом, что и его герой на экране. А вместо коров его сопровождал... Шура Ширвиндт в кепке Остапа Бендера. Совершив круг почета, Утесов спускался в зал, садился в первом ряду, за ним шел самодеятельный оркестр, и представление продолжалось.

Все было бы ничего, если бы... уже к семи часам, то есть на два часа до начала вечера, в зале не стали появляться первые зрители. Администрация нехотя убирает их из зала, но народу все время прибавляется. Опытные билетеры заняли оборону и никого не пускают в первые ряды, ибо по замыслу участники представления выходят на сцену из зала и туда же после выступления возвращаются. К восьми часам фронт оказался прорван, и билетерам с трудом удалось удержать первый ряд, всего двадцать четыре кресла, а в вечере задействовано больше ста человек. Через тридцать минут мне сообщили, что и первый ряд занят полностью, включая кресло, предназначенное для Утесова.

Выхожу на авансцену и объясняю, что мы не сможем начать вечер до тех пор, пока не будут освобождены хотя бы первые три ряда. Тут же вскакивают Максимова и Васильев, но... их пример никого не вдохновил. Положение отчаянное, уже нельзя войти в зал, забиты все проходы, закулисье, сцена. Мои нервы слабеют, и я начинаю собираться... домой.

— Минуточку, — спокойно говорит Леонид Осипович. — Я не возражаю, чтобы вы ушли, тем более что и мне впервые в жизни негде сесть в ЦДРИ. Так что мы поедем вместе.

Все рассмеялись, напряжение снялось, и я вернулся к своим обязанностям. Первым делом надо было немедленно освободить место для Утесова.

— А почему вы решили, что он сядет именно здесь? — спросила важная дама, жена известного композитора. — В зале еще шестьсот с лишним мест. — И только после того как администратор принес ей стул и поставил перед креслом Утесова, она нехотя пересела. Из боязни, что место снова захватят, администратор сам временно его занял.

Начало прошло чисто, зал встретил выход Утесова стоя. Ширвиндт проводил его по сцене до лестницы, а там Леонида Осиповича приняли в распростертые объятия Роберт Рождественский и Юрий Сенкевич. Следом за Утесовым, согласно сценарию, в зал должны были спуститься композиторы, но... спускаться было некуда. И потому Шура сказал:

— У нас сейчас очень распространены всевозможные вокально-инструментальные ансамбли. Например, «Голубые гитары», «Акварели», «Лейся, песня!» и другие. В нашем антиюбилее тоже принимает участие ВИА под названием «Вейтесь, пейсы!».

Зал хохотал, композиторы шутки не поняли и обиделись на Ширвиндта.

Выйдя на авансцену, Шура стал объяснять, что такое антиюбилей, кто его придумал (можете себе представить, что он говорил обо мне), что такое антиюбилей вообще и Утесова, в частности, кем доводится Остап Бендер антиюбиляру и т.д. и т.п. Ширвиндт был в ударе, но каждый раз, заходя в кулисы, зловеще шептал мне на ухо: «Я покажу тебе, сексот!..

Номер шел за номером. Ленинградца Юрия Аптекмана — он выступал первым от имени «одесситов» — сменяли Юрий Любимов и актеры Театра на Таганке; они, кроме всего, вручили Утесову матросскую тельняшку и трехлитровую банку с морской водой, доставленную под пломбой Аэрофлота спецрейсом Одесса-Москва. Марк Розовский, Никита Богословский, Оня Прут, Зиновий Паперный, Аркадий Райкин («вы бы меня предупредили, я бы захватил с собой складной стульчик из дома»), Михаил Ножкин, Карина и Рузана Лисициан, Александр Филипенко, Ростислав Плятт и Владимир Канделаки — знаменитый довоенный дуэт «свистунов» из джаз-голла, Татьяна и Сергей Никитины, Юнна Мориц, Михаил Жванецкий, Роман Карцев и Виктор Ильченко, Мария Миронова и Александр Менакер («анонимное» письмо против анти-юбиляра в Президиум ВТО — Высшего Театрального Общества), Булат Окуджава, Владимир Этуш, Роберт Рождественский, Зиновий Гердт, Юрий Сенкевич, Геннадий Гладков, Ян Френкель, Оскар Фельцман, Сигизмунд Кац, Евгений Жарковский, Лев Солин, Юрий Саульский и т.д. и т.п. — что ни имя, то знаменитость. И почти каждый со специально сделанным по такому случаю номером.

— Если это антиюбилей, то что же такое юбилей? — спросил у собравшихся в финале вечера Леонид Осипович. И стал читать свои стихи. И пел замечательные песни. Стрелки часов перевалили за полночь, но никто и не думал расходиться.

Не знали мы тогда, что это был последний выход Утесова на сцену. Что на утро следующего дня уйдет из жизни его зять Альберт, а через несколько месяцев — и единственная дочь Эдит. Что чуть меньше года оставалось до смерти самого Леонида Осиповича.

Это потом, после смерти, некролог о его кончине подпишут первые лица государства; в Одессе в день похорон на пять минут замрут все фабрики и заводы, остановится транспорт, дадут прощальный гудок оказавшиеся в порту корабли. Спустя какое-то время улицу, на которой родился певец, назовут его именем. На доме в Москве, где он жил, появится мемориальная доска. Но все это будет потом, после смерти. А при жизни были всеобщая любовь и необычайная популярность, к которой, как выяснилось, Утесов относился с юмором: иначе разве мог бы состояться его антиюбилей?

«Дорогой Александр Анатольевич! (от руки — Шура!)

Примите искреннюю благодарность за то большое удовольствие, которое Вы доставили своим участием всем собравшимся и мне лично на моем анти-юбилее.

Ей-Богу, которого, как Вы знаете, нет, я Вас очень люблю! А это есть!

С уважением и пожеланиями новых успехов.

Ваш Л.Утесов (от руки — Твой Лёдя!)

Ваш голос учтён!
нравится
не нравится Рейтинг:
9
Всего голосов: 9
Комментарии
Добавить

Добавить комментарий к статье

Ваше имя: *
Сообщение: *
Нет комментариев
16:39
14:13
22:36
10:31
15:38
13:09
09:58
14:23
13:27
14:37
14:21
11:33
14:10
11:27
00:19
11:04
10:58
10:49
Все новости    Архив


 
© 2013—2017 Аналитическое агентство «ЗОВ» (Зона особого внимания)  // Обратная связь  | 0.056
Использование любых материалов, размещённых на сайте, разрешается при условии ссылки на zov.od.ua.
Яндекс.Метрика